Вам дали несколько минут, чтобы сказать, кем была ваша мама, и последние вечера, скорее всего, проходили одинаково: вы садитесь, пишете три фразы, и каждая звучит как текст с открытки. Это не провал любви и не провал письма. Так получается всегда, когда человек был в каждой комнате вашей жизни с того времени, до которого вы себя не помните.
Ниже шесть полных речей на похоронах матери, а не пятнадцать вступлений и список прилагательных. Три написаны от лица дочери, три от лица сына, и каждая это целая речь, которую можно взять и прочитать сегодня вечером. Они охватывают шесть разных обстоятельств: долгая болезнь, сын, который никогда не умел говорить, смерть без всякого предупреждения, деменция, отношения, которые никогда не были простыми, и один человек, говорящий от имени всей семьи. У каждой сверху указано время звучания, чтобы вы выбрали ту, которая уместится в отведенные вам минуты.
Почему речь о матери самая трудная
Матерей труднее всего провожать словами по причине, о которой никто не предупреждает: почти все, что она делала, не сохраняется как история. Оно сохраняется как факт о вас. Обеды, ожидание в коридоре поликлиники, ночи у постели, заполненные бланки, ссоры, которые она приняла на себя, чтобы вам не пришлось ссориться с миром. У этого нет формы, которую можно рассказать за полторы минуты. Вы тянетесь за случаем из жизни, а достаете фундамент.
Есть и вторая тяжесть. Перед вами зал, полный людей, которые знали ее кем-то другим: бабушкой, тетей Таней, соседкой со второго этажа, именем в чужой записной книжке. Вы единственный человек здесь, кто знал ее как мать, и вы же в это утро тот, на кого все тихо смотрят, проверяя, держитесь ли вы. Быть одновременно выступающим и главным скорбящим по-настоящему трудно, и об этом стоит сказать вслух: трудность вам не кажется.
Теперь облегчение. От вас не требуется подвести ее итог. От вас требуется внести в зал один маленький кусочек ее, внести так живо, чтобы все ее в нем узнали. Один час. Одна привычка. Одна мелочь, которую она всегда делала одинаково. Сделайте это, и речь готова. Все, чего вы не сказали, остается правдой, и зал это знает.
Как пользоваться этими шестью речами
Никакой Марины, никакой тети Вали, никакого шумящего холодильника и никакой скамейки у садового магазина не было. Шесть выступающих это собирательные образы, собранные из того, как люди на самом деле говорят у микрофона, и каждое имя собственное в них это дырка, в которую временно вставлено слово. Поэтому читайте их так, как строитель смотрит на чужой дом: куда идет нагрузка. Возьмете абзац целиком, и шов будет слышен с первого же раза, когда вы произнесете его вслух, и тетя во втором ряду его тоже услышит.
Найдите ту, что ближе к вашим обстоятельствам, и используйте ее как каркас. Если речь про болезнь близка, но ваша мама ни разу ни на что не пожаловалась, оставьте раму и поменяйте доказательства. Если вам нужен весь метод с чистого листа, а не готовый образец, наше руководство о том, как написать надгробную речь шаг за шагом проходит всю дорогу, а эта страница разобранные примеры, которые лежат под ним.
От дочери, после долгой болезни
Примерно три минуты вслух, в темпе, который позволяет дышать.
Моя мама вела всю нашу семью на обороте квитанций. Покупки, дни рождения, кто кому сколько должен, что на самом деле сказал врач, а не то, что нам послышалось. Если вы приходили к ней на кухню с проблемой, вы уходили со списком, и список всегда оказывался короче, чем ощущалась проблема, и в этом, как я теперь понимаю, был весь фокус.
В прошлом месяце я нашла один такой список за девяносто восьмой год в библиотечной книге. Там написано: паспорта, Анин ингалятор, позвонить в сберкассу насчет папы, что-нибудь для сына Нины Петровны. Одно дело из четырех было про чужого ребенка. Такая у нее была пропорция пятьдесят лет подряд.
Она болела два года и четыре месяца. Я скажу это прямо, потому что она сказала бы так же. Она не хотела, чтобы это называли борьбой, и не хотела, чтобы ее называли мужественной. Однажды в очереди к врачу она сказала, что мужество это для тех, у кого был выбор, а у нее просто талоны.
Все эти два года она продолжала писать списки. Сначала из кресла, потом из кровати. Страховка на машину моего брата была в одном из них. Ботинки моей дочери в школу были в одном из них. В августе она своим ужасным почерком расписала, кого из родственников нельзя сажать рядом с кем на свадьбе, до которой оставалось еще девять месяцев. Она умирала и составляла рассадку. Тогда мы над этим смеялись. С тех пор я думаю об этом каждый день.
Потому что вот кем она была. Не женщиной, которая любила семью вообще, а женщиной, которая брала чужие дела на себя, чтобы дни у ее людей стали меньше и легче. Любовь у нас дома никогда не была речью. Это был кто-то, кто молча убирал препятствие до того, как вы до него дошли.
Последний список лежит на ее тумбочке, и я его не трогала. В нем четыре пункта. Три про нас. Один: «перезвонить Марине». Марина, я хочу, чтобы ты знала: во вторник она думала о тебе.
Я не умею так, как умела она. Я не организованная и уже не стану. Но я начала записывать и начала перезванивать, и если каждый из нас в этом зале на этой неделе снимет с чьих-то плеч одно дело, не дожидаясь просьбы, она будет вести эту семью еще пятьдесят лет. Спасибо, мама. Список в надежных руках.
Заметьте, чего здесь нет: ни одного слова из того словаря, который посторонние люди накладывают на долгую болезнь. Позволив матери ее собственным голосом отказаться от слова «мужественная», речь получает право быть несентиментальной во всем остальном, и рассадка на свадьбе звучит как характер, а не как жалость. Конкретный предмет, к которому никто не прикоснулся, последний список, дает финалу место, где встать.
От сына, который никогда не умел говорить
Примерно три минуты вслух.
Начну с признания, которое здесь и так знает каждый. Я не умею говорить. Не умею лет с одиннадцати. Мама умела, и нам обоим это прекрасно подходило, потому что она говорила за двоих и ни разу не дала мне почувствовать, что я должен ей фразы.
Она звонила мне по четвергам и говорила минут двадцать пять. Мой вклад целиком состоял из «угу», «понятно» и «да ты что». Потом она говорила: «Ну хорошо, сынок, рада была тебя услышать», и это была чистая правда, и клала трубку. Она считала это разговором. Позже я узнал, что после этого она звонила сестре и подробно рассказывала, как у меня дела, каким-то образом вытащив целый отчет из сорока секунд мычания.
В один из четвергов, в марте, она между делом упомянула, что ее оставляли в больнице на ночь. Я сказал: «Понятно». Она сказала: «Ерунда, сынок, капельницу поставили». Я сказал: «Угу». И она вернулась к соседям. Когда она положила трубку, я десять минут сидел в машине и не заводил ее. Она каждый раз точно знала, что несет на себе мое «угу», и ни разу не попросила меня это разворачивать.
В девятнадцать я сказал ей, что бросаю институт, которым она так гордилась. Я неделю репетировал. Выдавил слова четыре. Она сказала: «Понятно. И что мы теперь делаем?» Мы. Не ты. И дальше она говорила примерно час, и к концу был план, а я не сказал почти ничего, и никогда в жизни не чувствовал, что меня так слушают.
Вот что я хочу, чтобы про нее поняли. Она заполняла тишину не потому, что боялась ее. Она заполняла ее, чтобы молчунам в ее доме было где стоять.
Я знаю, она хотела бы, чтобы я сказал тут, как сильно она всех любила, и она любила, огромно, и сказала бы это намного лучше, чем я. Поэтому я сделаю единственное, на что я правда гожусь: скажу коротко и всерьез каждое слово.
Мама. Спасибо, что говорила. Спасибо за четверги. Рад был тебя услышать.
Человек, который не умеет говорить, это идеальный человек, чтобы сказать слова о женщине, которая умела, и эта речь про себя это знает. Он ни разу не извиняется за краткость, он ею пользуется, а последняя строчка возвращает ей ее же фирменную фразу, так что речь кончается ее голосом, а не его. Если вы боитесь этого выступления, потому что вы не мастер слова, скажите это в первом же предложении, и зал будет на вашей стороне до самого конца.
От дочери, когда все случилось внезапно
Примерно три минуты вслух.
Десять дней назад мы с мамой разговаривали про холодильник. У нее он начал гудеть, и она хотела понять, вызывать мастера или так жить. Мы обсуждали это одиннадцать минут. Это был последний настоящий разговор, который у меня был с мамой, и несколько дней я не могла ему простить, что он такой мелкий.
Я передумала, и это единственное полезное, что у меня есть для вас сегодня. Между нами не осталось недосказанного. Нечего было говорить. Мы сорок один год говорили это одиннадцатиминутными порциями про холодильники, автобусы и про то, не устала ли я. Если бы мы знали, мы сказали бы что-нибудь огромное и обе бы смутились. А вместо этого у нас были ежедневные обычные доказательства, и доказательств хватило.
Она была практичной женщиной, которая втайне была романтиком. Она могла ехать четыре часа на похороны, всю дорогу туда и всю дорогу обратно ругать пробки, а в конце остаться последней и мыть посуду. Она была контактным лицом в стольких анкетах, что я не сосчитаю, и не все они были нашими. Когда у кого-то во дворе случался тяжелый год, у двери появлялась кастрюля супа. Она ни разу не назвала это добротой. Она называла это «ну надо же кому-то».
В сарае на даче стоят луковицы. Она купила их три недели назад и подписала пакет, потому что конечно подписала, где какая должна расти. Написано шариковой ручкой, строка съезжает вниз, как всегда съезжал ее почерк после третьей строки, и написано: ПЕРЕД ДОМОМ, под окном, не в тени. Я не садовод. Я все равно их посажу, плохо, не туда, и весной получится слегка хаотичная версия того, что она задумала, а это довольно точное описание того, что она оставила во всех нас.
Если вы сидите здесь и мучаетесь из-за своего последнего разговора с ней, а я знаю, что некоторые мучаются: перестаньте. Она не мерила нас по последнему. Она мерила нас по всем, а все они были хорошие. Говорите со своими людьми про холодильники. Вот из чего сделана любовь. Прощай, мама. Кто-то должен это сказать, так пусть это буду я.
Половина зала про себя несет тот же страх: что последнее, что они ей сказали, было ни о чем. Эта речь называет его во втором предложении и тут же разбирает, и при внезапной смерти это делает больше, чем любые хвалебные слова. Обратите внимание и на незаконченное дело, на луковицы: оно оставлено нарочно несовершенным, а не обещано идеально, и это удерживает финал в честности.
От сына, после деменции
Примерно три с половиной минуты вслух, самая длинная из шести.
У моей мамы последние шесть лет жизни была деменция, и я заметил, что когда люди об этом узнавали, их лица делали одно определенное движение. Поэтому я хочу убрать эти шесть лет в самом начале, а потом потратить все оставшееся время на семьдесят девять.
Шесть лет были тяжелыми. Тяжелыми для нее, и вот этого мы как раз знать не можем, и тяжелыми для моей сестры, на которой все это было. В них были и хорошие дни, и дни, над которыми мы по-настоящему смеялись, и я не собираюсь делать вид, что эти шесть лет были сплошной потерей. Но это шесть лет. Они не имеют права быть заголовком жизни длиной в восемьдесят пять.
Итак. До всего этого. Моя мама читала быстрее всех, кого я встречал. Кроссворды она разгадывала ручкой. Она могла пересказать содержание любой книги в доме и вспомнить, где сидела, когда ее читала. Она проработала в одной школе тридцать один год, и если вас когда-нибудь в магазине обслуживал человек, который вдруг говорит «вы меня не помните, но», то так звучало все наше детство, куда бы мы ни пришли.
У нее были мнения, и все несущие. Она считала, что грубость с официантом говорит о человеке все. Она считала, что люди, которым «некогда читать», говорят что-то другое. Как минимум в двух важных вопросах она была неправа и ни в одном из них не уступила, и я не стану называть их сейчас, когда она не может ответить.
Под конец она не знала моего имени. Она знала, что я тот, кому можно. И была песня, совершенно нелепая песня примерно шестьдесят первого года, которую она пела, когда готовила, и про которую я сказал бы вам, что вообще ее не помню. Однажды в марте я, не думая, спел четыре слова, и она подхватила пятое. И потом каждый раз. Каждый раз без исключения.
Мне говорили, что так бывает часто, что музыка лежит там, куда болезнь добирается последней. Мне неважен механизм. Я знаю, что там внутри было что-то, что было ее, и оно оставалось ее, и оно пело.
Если вы приходили к ней в эти годы, спасибо. Если не приходили, потому что не могли этого выносить, она поняла бы это лучше, чем вам кажется, и я не хочу, чтобы кто-то ушел отсюда с этим грузом. Помните ее с ручкой над кроссвордом. В магазине, где ее узнали. Неправой в двух вопросах, во весь голос. Вот кого мы сегодня провожаем.
Речи о человеке с деменцией срываются в одну из двух сторон. Либо делают вид, что угасания не было, либо позволяют ему проглотить весь портрет, и от обоих спасает здесь пропорция, произнесенная вслух: шесть лет названы честно, потом семьдесят девять возвращены. Прощение тех, кто перестал приходить, это маленький и редкий жест великодушия, на который многим семьям нужно разрешение.
От дочери, когда все было непросто
Примерно три с половиной минуты вслух.
У нас с мамой все было непросто. Некоторые из вас это знают, а те, кто не знает, наверное, чувствуют это в зале, поэтому я не стану стоять здесь и зачитывать женщину, которую ни одна из нас двоих не узнала бы.
Вот что правда. Ей было трудно угодить, а я долго старалась. Были годы, когда мы разговаривали дважды, на Новый год и на ее день рождения, и оба разговора были короткими. Я потратила немалую часть взрослой жизни на то, чтобы разобраться с этим у психолога, и мне не стыдно сказать об этом здесь.
И вот что тоже правда. Ей было семнадцать, когда родился мой брат, и у нее не было ничего, буквально ничего, и никто ей не помог. Чего бы она мне ни недодала, она дала мне намного больше, чем дали ей, и сделала это с намного более дальней точки, чем та, с которой когда-либо начинала я. Мне понадобилось дожить до сорока, чтобы удержать эти две фразы одновременно, и сейчас я их держу.
Она была смешная. По-настоящему, остро смешная, и если вы ей нравились, а это не гарантировалось, лучшей компании в комнате не было. Она однажды сказала врачу в лицо, что у него обаяние справки, и мой сын до сих пор никому не дает этого забыть.
Она не умела говорить «прости» и не умела говорить «я тебя люблю». Но она могла ехать всю ночь, когда этот самый сын лежал в больнице, и сидеть в коридоре в четыре утра с пакетом отвратительного кофе и ни словом об этом не обмолвиться. Это и было извинение. Ни в какой другой форме оно бы не пришло, и я долго отказывалась принимать его в этой.
Три года назад она сказала мне кое-что на скамейке у садового магазина. Там было слов восемь, и я не стану повторять их здесь, потому что они мои. Это не было извинением и не было объяснением. Это было настолько близко, насколько она могла подойти, и я решила, что настолько близко, насколько она могла, это тоже настоящее и что это считается.
Поэтому я не буду говорить вам, что она была прекрасной матерью. Я скажу вам, что она была моей матерью, что она справилась лучше, чем справились с ней, что я здесь, что я стою и что я ее простила. Спасибо за восемь слов, мама.
Скажите трудное в первые десять секунд и больше никогда не возвращайтесь к нему как к претензии. Все дальнейшее это доказательства, контекст и один акт великодушия по отношению к той, кого сегодня провожают. Второй прием, который стоит взять, это восемь слов на скамейке, оставленные при себе: отказ поделиться чем-то самое сильное доказательство, что оно было настоящим. Если у вас были тяжелые отношения, эта форма позволяет быть правдивым, не превращая похороны в разбирательство.
От сына, от имени всей семьи
Примерно три с половиной минуты вслух.
Мне досталась сегодня эта работа, потому что я старший, а не потому, что я лучше всех справлюсь, и первое, что я сделал, это схитрил. Я попросил у всех по одной фразе. Это не моя речь. Это речь семьи, а я только держу бумагу.
Моя сестра Лена говорит: у нее дома ты ни разу не чувствовал себя гостем, даже в первый раз.
Мой брат Витя говорит: она была единственным человеком, который радовался без всяких условий каждый раз, когда звонил телефон и это был ты.
Ее сестра, тетя Валя, говорит: она умела рассмешить нашу маму, а таких было немного.
Ее подруга Галина Ивановна, с которой они познакомились в бассейне в семьдесят четвертом и виделись каждую неделю пятьдесят лет, говорит: нам ни разу не стало не о чем говорить. Галина Ивановна, я перечитал это дважды, потому что тоже не поверил.
Николай Иванович из девятой квартиры говорит: за двадцать два года она ни разу не постучала с пустыми руками и ни разу не засиделась настолько, чтобы стать в тягость. Это я тоже перечитал дважды, потому что это самая точная фраза из всех, что мне прислали.
Моя жена Оля говорит: она была первым человеком в этой семье, который заговорил со мной о чем-то, кроме этой семьи.
Мой сын Тимур, которому пятнадцать и который не хотел, чтобы его спрашивали, говорит: она ни разу не сказала мне, как я вырос.
Моя дочь Настя, которой девять, говорит: бабушка всегда отвечала на сам вопрос. Девять лет, и она ткнула пальцем в то, что остальные замечали десятилетиями. Она действительно отвечала на сам вопрос. Она не была женщиной, которая вас обрабатывала.
Моя собственная фраза далась мне дольше всех, потому что я все пытался написать что-то ее достойное, и все написанное оказывалось слишком большим. Поэтому вот она, маленькая. Она была человеком, которому я отчитывался. Сорок восемь лет оценок, предложений работы и одного развода, все сдано ей, а теперь некому сказать. На второе утро после того, как ее не стало, у меня была хорошая новость, и я уже держал телефон в руке, когда вспомнил.
Вот что мы теряем, когда теряем мать. Не только человека, еще и зрителя. Поэтому последнее, что я скажу от имени всех нас, вот что: отчитывайтесь друг другу. Позвоните тете Вале. Позвоните Галине Ивановне. Постучите в девятую квартиру. Расскажите кому-нибудь ту мелочь, которая случилась во вторник, потому что она хотела бы знать и потому что кто-то в этом зале все еще хочет. Спасибо, мама, от каждого из нас.
Собранные фразы делают здесь всю работу, и каждая из них была получена до того, как написали хоть слово речи, а это превращает выступление от имени семьи из пересказа в хор. Строчка ребенка стоит там, где стоит, нарочно: ставьте самый обезоруживающий вклад ближе к концу, прямо перед тем, как возьмете слово сами. Если вас попросили говорить от семьи, эти телефонные звонки стоят для ваших родственников больше, чем сама речь.
Что общего у всех шести
Уберите имена, и окажется, что всю работу каждый раз делают одни и те же пять вещей.
Ни одна не пытается подвести итог жизни. Каждая берет узкий кусок и уходит вглубь: квитанции, четверги, холодильник, песня, скамейка, по одной фразе от каждого. Именно широта делает надгробную речь похожей на зачитанный вслух некролог.
В каждой ее цитируют. Шесть слов ее собственными оборотами поставят вашу маму в зал быстрее, чем шесть предложений о ее характере. Добейтесь точной формулировки, включая то, что в ней неправильно. Семьи помнят интонацию, а не чувства.
Каждая в чем-то признается. Болезнь, которая была тяжелой, сын, который не умеет говорить, шесть лет, о которых никто не хочет говорить, отношения, которые ранили. Речи, которая не признается ни в чем, не верят, а речь, которой не верят, никого не утешит.
Выступающий остается нужного размера. Сын, дочь. Не биограф, не судья, не официальный представитель семьи по вопросу смысла ее существования. Чем меньше, тем сильнее.
Каждый финал вручает залу дело. Снять что-то с чужих плеч. Поговорить про холодильники. Позвонить тете Вале. Люди выходят с похорон, и им нужно что-то делать руками, а последняя строчка речи это единственное место, где им об этом скажут.
Как сделать одну из них своей
Не начинайте с верхней строки страницы. Начните с того, что ответите на три вопроса на бумаге, плохо и без свидетелей.
Что делали ее руки? Не какой она была: что она физически делала, раз за разом, так, что это можно описать постороннему. Вытирала, писала, вела машину, перебирала, сажала, держала трубку плечом. Запишите это раньше всего остального. Зал, которому в первые десять секунд дали пару рук, за которыми можно следить, пойдет за вами куда угодно дальше, а остальное вы расскажете в любом порядке.
Что она повторяла так часто, что вы перестали это слышать? В каждой семье таких фраз три или четыре. Одна из них ваша последняя строчка. Вы поймете, какая, как только их запишете.
Что она дала вам из того, чего не дали ей? Это вопрос, который открывает сложные случаи, и он же превращает приятную дань уважения в то, что люди запоминают, потому что ставит ее в ее собственную историю, а не только в вашу.
Потом спросите одного человека, который знал ее до вашего рождения. Ее старшую подругу, ее сестру, женщину, с которой она начинала работать. Не спрашивайте, какой она была, спросите, какой она была до детей: на что копила, на что ругалась, кем собиралась стать вместо этого. Почти никто не догадывается задать этот вопрос, а речи о матери он нужен так, как не нужен остальным, потому что показания ребенка всегда начинаются с середины жизни. Вам расскажут про незнакомку, и это будет безошибочно ваша мама. И один раз прочитайте черновик вслух, одному человеку, до дня похорон. На бумаге не слышно фразу, которая на тридцать слов длиннее нужного.
Если вы боитесь не договорить
Почти никто не выходит сюда, не боясь, что не дочитает. Единственная договоренность, которую стоит сделать заранее, это назначенный человек в первом ряду с копией в руках, потому что речь, которая не может сорваться, намного легче дается вам самим. Все остальное про волнение, паузы и строчки, на которых перехватывает горло, есть в нашем руководстве о том, как прочитать надгробную речь и не расплакаться.
Речь, которую произнесла бы она сама
Вы только что посмотрели, как шесть человек собирают женщину заново из квитанций, четвергов и наполовину забытых песен. Каждый из них о чем-то догадывается, щедро и с любовью, и единственный человек, который мог бы заполнить пробелы, это тот, о ком говорят. Ваша мама знала, зачем купила эти луковицы. Она знала, что значили восемь слов на скамейке. Никто не догадался спросить ее, потому что никто никогда не догадывается, до той недели, когда о ней уже пишут.
Вы можете избавить свою семью от этих догадок, и это займет меньше времени, чем заняло написание этой речи. В Goodbye App вы можете записать несколько минут собственным голосом и написать письма людям, которых назовете сами, а потом запланировать доставку по электронной почте на выбранный вами момент, от сегодняшнего дня до тридцати лет вперед. Все остается приватным до самой отправки. Это бесплатно, в браузере и на Android. Большинство записывают три или четыре минуты и больше никогда к этому не возвращаются, и трех или четырех минут достаточно.
Если вам нужна помощь с содержанием, наше руководство о том, как написать речь для собственных похорон разбирает текст, а запись сообщения для своих похорон рассказывает, что семьи на самом деле с ней делают. Никому не придется вычислять, зачем вы купили луковицы, или договариваться между собой, что значили ваши восемь слов. Вы можете просто им сказать.
Частые вопросы
Какую из шести выбрать? Если на самом деле вы хотите знать, какой длины должна быть надгробная речь, это подробно разобрано в наших коротких примерах траурных речей, вместе с темпом и вариантом для жесткого регламента. В остальном выбирайте по обстоятельствам, а не по вкусу: та из шести, что ближе к вашей ситуации, уже написала за вас самую трудную фразу. Если вам дали фиксированное время, выбирайте по часам, по длительности, указанной над каждой речью, и меняйте доказательства.
Нас двое, и оба хотят говорить. Как поделить? Делите по времени, а не по темам, иначе вы оба расскажете одни и те же три истории. Работает такое деление: один берет годы до болезни или до переезда, другой последние два, и зал получает целую жизнь по порядку, а не два пересекающихся пересказа. Договоритесь заранее, кто произносит последнюю строчку, а второй пусть остановится на такт раньше.
Можно ли сказать, что с ней было тяжело? Да, в одном честном абзаце, сказанном с любовью, так, как это делает пятая речь. На похоронах неуместен полный счет. Проверка простая: говорите, если это делает ее живее, и не говорите, если это делает вас правее.
А если речь о свекрови или теще? Другие отношения, другая речь. Опирайтесь на тот день, когда она дала вам почувствовать себя родным, а не на детство, которого вы не делили, говорите короче, чем ее собственные дети, и проследите, чтобы хотя бы одна фраза была обращена к вашему супругу, а не к залу.
У меня было две матери. О ком писать? О той, кого вы хороните, и произнесите вслух то слово, которым вы ее на самом деле называли, будь то мама, имя или что-то, понятное только в вашей семье. О мачехе или приемной матери говорят ровно так же, как о любой другой матери: один образ, несколько правдивых часов и что-то, что она говорила.
Писать текст или говорить по заметкам? Пишите целиком, потом читайте. Импровизация прекрасный план ровно до той секунды, когда вы поднимете глаза и увидите гроб, а распечатанные страницы это то, за что ваши руки скажут вам спасибо.
Every person has a legacy®
Начать
